Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Тур Хейердал Путешествие на Кон-Тики

0|1|2|3|4|5|6|

А Эрик и Бенгт шли с прохладцей по набережной, нагруженные до зубов пакетами и книгами. Навстречу им двигался поток возвращавшихся домой людей. В конце концов их остановил полицейский патруль, и любезный констебль объяснил им, что они уже ничего не увидят. Бенгт, изящно размахивая сигарой, заверил его, что им, конечно, смотреть нечего - ведь они сами отправляются на плоту.

- Вряд ли, - снисходительно сказал констебль. - "Кон-Тики" ушел час назад.

- Это невозможно! - закричал Эрик, потрясая одним из пакетов. - Вот же фонарь!

- Ведь он штурман, - заметил Бенгт, - а я - заведующий хозяйством.

Все же они добрались до пристани. Плота не было. В ужасе забегали они взад и вперед по молу, где встретили и остальных членов экспедиции, также тщетно разыскивавших исчезнувший плот. В конце концов к ним подошла шлюпка, и мы все шестеро собрались вместе. "Гуардиан Рио" повел плот в море, и вокруг него запенилась вода.

Был уже вечер, когда мы тронулись в путь. "Гуардиан Рио" должен был остаться с нами до утра и вывести нас за линию прибрежных вод.

Сразу же за молом навстречу нам поднялись высокие волны, и все лодочки, провожавшие нас, стали одна за другой возвращаться назад. Лишь несколько больших яхт сопровождало нас до выхода из бухты, желая, по-видимому, посмотреть, как пойдут у нас дела в открытом море.

"Кон-Тики" следовал за буксиром подобно упрямому козлу, которого тащат на веревке: он то и дело зарывался носом в бурное море, и волны перекатывались через борт. Но по сравнению с тем, что нас ожидало впереди, море можно было считать сейчас спокойным. Когда мы были уже на середине бухты, трос лопнул и начал медленно погружаться в море, а буксир как ни в чем не бывало продолжал свой путь. Мы все свесились за борт плота, стараясь изловить трос, а яхты бросились в погоню за "Гуардиан Рио". По обеим сторонам плота качались на волнах огромные, величиной с умывальный таз, медузы; они покрыли весь трос скользкой, желеобразной жгучей массой. Плот поднимался на волнах, и тогда мы, лежа на животе на его краю, протягивали руки над водой и дотрагивались пальцами до скользкого конца. Но затем плот опускался, и мы с головой погружались глубоко в воду, а соленые волны и гигантские медузы свободно перекатывались через наши спины. Мы отплевывались, ругались, вытаскивали из волос куски медуз, но когда буксир все же вернулся, оборвавшийся конец был уже выловлен и его можно было связывать.

Мы только-только собрались забросить наш конец троса на буксир, как вдруг плот начало затягивать под корму буксира, и первая большая волна могла расколотить нас о него вдребезги. Мы немедленно все бросили и принялись, пока было не поздно, отталкиваться веслами и бамбуковыми шестами. Но все было напрасно: в тот момент, когда мы были во впадине между волнами, корма буксира нависала высоко над нами и до нее нельзя было дотянуться; когда же набежавшая волна нас поднимала, "Гуардиан Рио" погружался всей кормой в воду и мог свободно нас раздавить, если плот под него затянет. Экипаж буксира тем временем бегал по палубе и кричал. Но вот наконец винты заработали с нашей стороны, и это дало нам возможность в последнюю минуту выбраться из-под буксира. Нос плота все же получил несколько сильных ударов, и крепления его сдвинулись, но потом все обошлось.

- После такого дьявольского начала конец должен быть хорошим, - заметил Герман. - Вот только бы поскорее закончилась буксировка... пока плот еще цел.

Всю ночь мы медленно шли за буксиром, и всего было только один или два небольших толчка. Яхты уже давно простились с нами, и последний маяк исчез за кормой. Только вдали промелькнули огни каких-то судов. Всю ночь мы несли вахту, не спуская глаз с троса, и хотя по очереди, но все же хорошо всхрапнули... Когда забрезжило раннее утро, побережье Перу было скрыто от нас густым туманом, а впереди в западном направлении над нами простиралось ярко-голубое небо. Набегавшие небольшие волны курчавили гладкую поверхность моря, а одежда, бревна и все вещи были влажными. Становилось прохладно. Окружавшие нас массы зеленой воды оказались неожиданно холодными, хотя мы находились на 12o южной широты. Здесь проходило холодное течение Гумбольдта, которое начиналось у берегов Антарктики, шло на север вдоль побережья Перу и южнее экватора поворачивало на запад. �менно здесь Писарро, Сарате и другие испанцы впервые встретили большие парусные плоты инков, которые выходили на 50-60 морских миль в море на ловлю тунца и золотой макрели в самом течении Гумбольдта. Днем здесь дули ветры с суши, а по вечерам ветер менял направление и дул к берегу, помогая тем, кто хотел вернуться домой.

Буксир лег в дрейф, предварительно убедившись, что плот находится от него на должном расстоянии; мы спустили на воду маленькую резиновую лодку. Она заплясала на волнах, как футбольный мяч, и понесла Эрика, Бенгта и меня к "Гуардиан Рио". Вскоре мы уже поднимались по веревочной лестнице на его палубу. Бенгт опять превратился в переводчика, и с его помощью капитан точно отметил наши координаты. Мы находились на расстоянии 50 морских миль к северо-западу от Кальяо, и нам посоветовали в течение нескольких ночей зажигать фонари, чтобы нас не затопило какое-нибудь каботажное судно. Дальше уже не будет никаких судов - в этой части Тихого океана не было регулярных судоходных линий.

Мы торжественно простились со всем экипажем буксира. Много недоуменных взглядов провожало нас, пока мы спустились в резиновую лодку и заныряли обратно к "Кон-Тики". Тридцать пять человек экипажа на буксире "Гуардиан Рио" стояли у борта и махали нам, пока мы не скрылись. А шесть человек на плоту сидели на ящиках и пристально следили за удалявшимся буксиром. � лишь когда черная полоска дыма полностью растворилась и исчезла за горизонтом, мы покачали головами и посмотрели друг на друга,

- До свидания, до свидания! - сказал Турстейн - Пора, ребята! Запускайте мотор.

Мы рассмеялись и подняли вверх палец, чтобы узнать, откуда дует ветер. Легкий ветерок изменился; раньше он дул с юга, а теперь его направление было с юго-востока. Мы подняли бамбуковую рею с большим четырехугольным парусом. Он сразу же бессильно поник, лицо Кон-Тики покрылось морщинами и выразило явное недовольство.

- Старик недоволен, - заметил Эрик. - Ветры были покрепче в дни его юности.

- Похоже на то, что мы не трогаемся с места, - возразил Герман и бросил за борт у носовой части бальзовую щепку.

Раз... два... три... тридцать девять... сорок... сорок один. Щепка все еще была около плота, она не проплыла и половины пути от носа до кормы.

- Она составит нам компанию в переходе через океан, - оптимистически решил Турстейн.

- Надеюсь, что вечерний бриз не понесет нас обратно, - заметил Бенгт. - Вряд ли церемония встречи в Кальяо будет такой же торжественной, как проводы.

Щепочка поравнялась наконец с кормой плота. Мы прокричали "ура" и принялись убирать и привязывать все, что было в беспорядке навалено на палубу в последнюю минуту.

Бенгт разжег в пустом ящике примус, и вскоре мы лакомились горячим шоколадом с кексом и свежими кокосовыми орехами. Бананы не были еще достаточно спелыми.

- Лишений терпеть мы не будем, - посмеиваясь; сказал Эрик, разгуливая по плоту. На нем были широкие штаны из овечьей шкуры, большая индейская шляпа, и на плече сидел попугай. - Что мне не нравится, - продолжал он, - так это все малоизвестные течения, которые могут выбросить нас на прибрежные скалы, если мы и дальше будем так полеживать на одном месте.

Мы принялись обсуждать возможность идти на веслах и решили, что следует все же подождать попутного ветра.

� ветер наконец подул. Он дул с юго-востока спокойно, но все набирая и набирая силу. Он надул парус, который выгнулся, как вздымающаяся грудь, голова Кон-Тики выразила воинственный задор. "Кон-Тики" двинулся. Мы закричали: "Вперед, на запад, на запад!", натянули шкоты[19] и закрепили рею. Затем спустили в воду кормовое весло и начали вахты. С носовой части плота мы бросали в воду клочки бумаги, щепочки и с часами в руках ждали их появления у кормы.

Раз... два... три... восемнадцать... девятнадцать- есть!

Бумажки и щепки проплывали мимо кормового весла и вскоре, подобно жемчужному ожерелью, качались на волнах далеко за кормой. Метр за метром мы двигались вперед. Нельзя было сказать, что "Кон-Тики" бороздил море с такой же легкостью, как остроносая гоночная шлюпка. Тупорылый и широкий, тяжелый и массивный, он степенно шлепал вперед по волнам. Он не торопился, но, придя в движение, продолжал продвигаться с непоколебимой энергией.

Рулевое устройство сразу же причинило нам много забот. Наш плот был построен так, как его описывали испанцы, но никто не мог дать нам совета и практических указаний о вождении индейского плота. Эксперты на берегу тщательно обсуждали эту проблему, но безрезультатно. Они знали столько же, сколько и мы. Когда юго-восточный ветер посвежел, возникла необходимость держать плот по такому курсу, чтобы парус надувался с кормы. Если плот слишком резко поворачивался бортом к ветру, то парус немедленно выворачивался и со страшной силой бил по грузу, людям и бамбуковой хижине; плот же тогда- шел дальше вперед кормой. Для нас начиналась адская работа. Трое боролись с парусом, а трое старались изо всех сил повернуть длинным кормовым веслом плот носом вперед, чтобы ветер дул в корму. Как только нам это удавалось, рулевому приходилось не зевать, чтобы вся история не началась сначала.

Шестиметровое кормовое весло свободно ходило в уключине па огромном чурбане на корме. Таким же кормовым веслом пользовались наши темнокожие друзья, когда они сплавляли в Эквадоре бревна по реке. Длинный шест из мангрового дерева был твердым, как сталь, и таким тяжелым, что, упав за борт. сразу бы затонул. На конце шеста была закреплена широкая лопасть из сосновой доски. Нам приходилось напрягать все силы, чтобы удержать весло, когда на него обрушивались волны. Пальцы сводила судорога от усилия, которое приходилось делать, чтобы удержать весло в вертикальном положении. Наконец мы догадались привязать к шесту кормового весла поперечную планку; получилось нечто вроде рычага, при помощи которого мы могли удерживать весло в нужном положении. А ветер тем временем все крепчал и крепчал.

Во второй половине дня пассат дул уже в полную силу. Он взбороздил океан бурными волнами, которые набрасывались на нас с кормы. � только тут мы впервые поняли, что имеем дело с самим океаном, дело очень серьезное, а с берегом никакой связи нет. Все зависело сейчас от бальзового плота и его мореходных качеств в открытом океане. Мы знали, что для нас больше нет берегового ветра, нет и возможности вернуться обратно. Мы попали в полосу пассатов, которые будут с каждым днем уносить нас все дальше и дальше, Оставалось одно: идти вперед полным ходом в море; если даже мы и попробовали бы повернуть назад, то нас потянет все-таки обратно в море. Курс у нас был только один - тот самый курс, на который мы легли, когда ветер дул с кормы, а нос смотрел на запад. Но ведь и цель нашего плавания - следовать все время за солнцем, что, как я думал, некогда сделали Кон-Тики и древние поклонники солнца, когда их сбросили из Перу в море.

С облегчением и торжеством смотрели мы, как плот преодолевал первые наступавшие на него грозные волны. Тут же выяснилось, - что рулевой не мог сдерживать кормовое весло: ведь ревущие волны обрушивались на него и вырывали его из уключины или сбивали в сторону. Рулевой летал вместе с ним, как беспомощный акробат. Даже двое не могли удержать весла, когда волны обрушивались на корму. У нас не было другого выхода, как закрепить весло с двух сторон оттяжками. Одновременно мы привязали его канатами в уключине. Тем самым мы ограничили свободу действий весла и могли уже не бояться самых больших волн, только бы, конечно, самим удержаться на палубе.

Ложбины между волнами становились все глубже и глубже, и было совершенно ясно, что мы попали в самую быструю часть течения Гумбольдта. Несомненно, что причиной волнения был не ветер. Нам давало о себе знать морское течение. Вода была зеленой и холодной, зубчатые цепи перуанских гор скрылись за кормой в густых облаках. Наше первое единоборство с силами природы началось, когда подкрались сумерки. Мы все еще не доверяли морю и не знали, будет ли оно другом или врагом, когда мы окажемся с ним с глазу на глаз. Тьма окончательно поглотила нас, и мы услыхали грозный рев моря. Нас оглушил свистящий вой идущей на нас волны, и мы увидели быстро надвигающийся высокий пенистый вал высотой с нашу хижину. Мы судорожно вцепились в весло и беспомощно стали ждать, когда водяная глыба обрушится на нас и на плот. Но каждый раз нас ожидал сюрприз, и мы облегченно вздыхали. "Кон-Тики" слегка приподнимал свой нос и спокойно, тихо вползал на гребень волны, а вода скатывалась вдоль его бортов. Затем мы опускались во впадину между волнами и ожидали следующего вала. Самые большие волны, шли, как правило, одна за другой, по две или три сразу, между ними катилось несколько небольших волн. � лишь только тогда, когда две большие волны набегали сразу одна за другой, последняя обрушивалась на плот, а первая еще держала в воздухе его корму. Поэтому было совершенно необходимо обмотать бечеву вокруг туловища рулевого и закрепить ее прочно за плот. Ведь поручней на плоту не было. Рулевой должен был следить за тем, чтобы ветер дул с кормы, а нос смотрел прямо в море. Мы укрепили на ящике на корме старый компас со спасательной лодки, и Эрик проверял правильность курса, определял местонахождение и скорость хода плота. Мы не знали, где находимся: небо было покрыто облаками, а горизонт - сплошным хаосом волн. Вахту у кормового весла несли двое, и им приходилось напрягать все силы в борьбе с прыгающим рулем; остальные члены экипажа пытались тем временем хоть немного уснуть в открытой хижине. Когда на плот надвигалась гигантская волна, вахтенные оставляли весло, надеясь на канатные оттяжки, а сами бросались к торчавшему из крыши хижины бамбуковому шесту и крепко хватались за него. Массы воды обрушивались на корму и исчезали между бревнами. Тогда вахтенные спешили обратно к веслу, чтобы схватить его, прежде чем вывернется парус и повернется плот. Часто волны били в бок плота и заливали хижину. Когда же волны шли с кормы, то они мгновенно исчезали между бревнами и редко достигали стен хижины. Преимущества плота были очевидны. Через круглые бревна кормы вода уходила, как через решето, и чем больше было дыр, тем было лучше.

В полночь мы увидели сигнальные огни судна, шедшего на север. Около трех часов ночи в том же направлении прошло еще одно судно. Мы размахивали керосиновым фонарем и подавали сигналы электрическими карманными фонариками, но они нас не видели, и огни медленно прошли и скрылись в северном направлении. На борту парохода вряд ли кто мог подумать, что вблизи на волнах качается настоящий плот инков. Мы на плоту также не думали, что это были последние суда и последние люди, которых мы встретили за время перехода через океан.

Подобно пиявкам присасывались мы во мгле к кормовому веслу и чувствовали, как холодная вода стекает с волос, а весло тем временем трепало нас взад и вперед, руки немели от напряжения. В течение первых дней и ночей мы прошли хорошую школу - из сухопутных крыс мы превратились в моряков. В первые сутки мы установили двухчасовую вахту у кормового весла, после которой полагалось три часа отдыха; через каждый час новый вахтенный сменял вахтенного, отдежурившего два часа. Во время вахты приходилось напрягать до предела все мускулы, чтобы держать нужный курс. Устав поворачивать кормовое весло, мы переходили на другую сторону и просто тянули его; а когда слабели руки и начинала болеть грудь, мы толкали его спиной. У нас были в синяках и грудь и спина. Когда наконец приходила смена, мы полуобморочном состоянии ползли в бамбуковую хижину, привязывали к ноге веревку и мгновенно засыпали в промокшей от морской воды одежде, не добравшись до спальных мешков; но в тот же момент кто-то дергал за ногу: три часа прошли, как сказка, надо было снова выходить на корму и сменять одного из вахтенных у весла.

Следующая ночь была еще хуже: волны, вместо того чтобы утихнуть, вздымались все выше и выше. Двухчасовая борьба с кормовым веслом оказалась для нас непосильной - во вторую половину вахты мы выбились из сил. Волны шутя перекатывались на палубу и швыряли нас из стороны в сторону. Тогда мы перешли на одночасовую вахту и полуторачасовой отдых. В неустанной борьбе с непрерывно наступавшими грозными волнами прошли первые шестьдесят часов. Волны всевозможных видов - высокие и низкие, остроконечные и закругленные, одна волна на вершине другой - бросались на нас. Хуже всех чувствовал себя Кнут. Мы освободили его от вахты. Он страдал морской болезнью и через равные промежутки времени приносил жертву Нептуну, Обычно он лежал в углу каюты и молча страдал. Попугай сидел нахохлившись в клетке. Каждый раз, когда плот неожиданно подбрасывало и волны глухо ударяли в стенку, обращенную к корме, он повисал на жердочке, стучал клювом и хлопал крыльями. "Кон-Тики" качало не очень сильно. Он выносил волны намного лучше, чем любое другое судно таких же размеров, но невозможно было предугадать, в какую сторону в следующий раз накренится палуба. Килевая и бортовая качка непрерывно сменялась, и мы поэтому не могли выработать у себя уверенную походку моряков.

На третью ночь море несколько утихло, хотя ветер был все еще сильный. Около четырех часов ночи, прежде чем вахтенный успел принять необходимые меры, из тьмы внезапно со свистом налетел ветер и повернул плот кормой вперед. Парус так замолотил по хижине, что чуть не лопнул и не развалил наш дом, Все мы выскочили на палубу спасать груз и, ухватившись за все канаты и шкоты, пытались повернуть плот на нужный галс[20], чтобы парус надулся и мирно выполнял свое назначение.

Но плот отказался повиноваться. Он хотел идти кормой вперед - и баста. Мы тянули, натягивали и гребли изо всех сил, но единственным результатом было лишь то, что двоих из нас захлестнуло в темноте парусом и чуть было не сбросило за борт... Море наконец стало как будто стихать. Закоченевшие и измученные, с руками, покрытыми ссадинами, и со слипавшимися от бессонницы глазами, мы совсем ослабели. Следовало, невидимому, поберечь силы на случай, если погода станет хуже. Как знать, что еще будет? Мы спустили парус и завернули его вокруг бамбуковой реи. "Кон-Тики" лег против волны и запрыгал, как пробка. Мы крепко привязали все. что было на палубе, забрались все шестеро в маленькую бамбуковую хижину, прижались друг к другу и уснули как убитые.

Нам и в голову не приходило, что наши самые трудные вахты остались позади. � лишь только далеко-далеко в море мы постигли простой, но в то же время гениальный способ инков управлять плотом.

Мы проснулись, когда уже давным-давно было утро. Попугай свистел, кричал и прыгал по жердочке взад и вперед. Море по-прежнему бушевало, но волны были не такие косматые и дикие, как накануне, они казались круглее и ровнее. Первое, что мы заметили, был солнечный луч, пробивавшийся сквозь бамбуковый потолок хижины и придававший всему веселый и радостный вид. Что нам было до того, что волны кипели и бурно вздымались! Они не трогали нас на плоту. Какое значение имело то, что они дыбились перед самым нашим носом, если мы знали, что плот в одно мгновение, как каток, взберется и скатится со вспенившегося гребня! Огромная грозная водяная гора только поднимет его на себе и пройдет с ворчаньем у нас под ногами. Древние перуанские мореходы знали, что они делали; они не строили для дальних плаваний суда с полым корпусом, который могла залить вода, они не строили также длинных судов. �х плоты преодолевали волны одну за другой. По правде говоря, наш бальзовый плот походил на дорожный каток из пробки.

В полдень Эрик определил высоту солнца над горизонтом и установил, что наряду с движением вперед под парусом нас сильно сносило к северу, вдоль берега. Мы все еще находились в течении Гумбольдта, примерно на расстоянии 100 морских миль от берега. Наибольшую угрозу представляли для нас предательские завихрения течения к югу от островов Галапагос. Они могли быть роковыми для нас, если бы мы попали в них. Сильные морские течения могли подхватить наш плот и унести его к берегам Центральной Америки, швыряя во все стороны. Мы же рассчитывали повернуть вместе с главным потоком течения на запад до того, как нас понесет севернее к островам Галапагос. Ветер по-прежнему дул с юго-востока.

Мы подняли парус, повернули плот носом в море и вновь установили вахтенное дежурство у кормового весла.

Кнут оправился от морской болезни и вместе с Турстейном взбирался на верхушку качающейся мачты, где они пытались установить таинственные радиоантенны, пользуясь воздушными змеями и шарами. Однажды один из них закричал из радиоугла нашей хижины, что он слышит обращенные к нам позывные военно-морской радиостанции в Лиме. Нам передавали, что с побережья летит самолет американского посольства. С нами хотели еще раз проститься и посмотреть, как мы чувствуем себя на море.

Вскоре мы установили прямую связь с самолетом и совершенно неожиданно обменялись несколькими словами с секретарем экспедиции Гердой Вулд, которая находилась на борту самолета. Мы сообщили, насколько могли точно, наши координаты и беспрестанно посылали в эфир пеленгаторные сигналы. Самолет "ARMY-119" то приближался, то удалялся, и голос в эфире то слабел, то становился отчетливее. Но мы так и не услышали шума моторов и не увидели самолета. Найти среди волн маленький плот было не так легко, а наше собственное поле зрения было весьма ограниченно. В конце концов самолет бросил поиски и вернулся обратно. Это была последняя попытка связаться с нами.

В последующие дни море по-прежнему было бурным, волны с шипеньем набегали с юго-востока, но интервалы между ними были больше и управлять плотом стало значительно легче. Ветер и волны ударяли с левой стороны плота, волны реже и реже перекатывались через рулевого, а плот лежал на заданном курсе и не вертелся. С напряженным вниманием следили мы за тем, как юго-восточный пассат и течение Гумбольдта с каждым днем относили нас все дальше и дальше, к встречным течениям у островов Галапагос. Мы стремительно шли на северо-запад, проходя в среднем в сутки 55-60 морских миль; а однажды поставили рекорд - прошли за день 71 морскую милю, то есть более 130 километров.


- А как на островах Галапагос - хорошо? - спросил осторожно Кнут и посмотрел на карту, испещренную отметками координат местонахождения нашего плота. Они были похожи на палец, угрожающе указывавший на заколдованные острова.

- Вряд ли, - ответил я. - Говорят, что незадолго до открытия Колумбом Америки вождь инков Тупака Юпанки отплыл из Эквадора на острова Галапагос. Но ни он, ни другие индейцы там не остались: на этих островах нет воды.

- Чудесно! - сказал Кнут. - Ну и мы пошлем к черту эти острова, как те инки.

Мы в конце концов так привыкли к морю, что не обращали на него никакого внимания. Что нам было до того, что под нами тысячи морских саженей воды, если плот и мы все время находились на поверхности? Но все же возникал серьезный вопрос: как долго мы еще продержимся на поверхности? Не подлежало сомнению, что бальзовые деревья поглощали воду. Хуже всего обстояло дело с поперечным бревном на корме. Мы могли вдавить почти полпальца в грибоподобную древесину, и вмятина заполнялась водой. Не говоря никому ни слова, я отщепил кусочек от пропитанного водой бревна и бросил его в море. Он пошел медленно ко дну. Позже я заметил, что и другие проделывают то же самое, думая, что никто этого не видит. Затаив дыхание, следили они, как насыщенный водой кусочек дерева медленно погружается в зеленую воду. Перед отплытием мы нанесли на плоту ватерлинию[21], но в бурном море было невозможно определить осадку плота.

Бревна были то глубоко в воде, то высоко в воздухе. Мы воткнули нож в одно из бревен и, к своей радости, обнаружили, что на глубине приблизительно одного дюйма древесина была сухой. Мы высчитали, что если плот будет и дальше поглощать воду с такой же быстротой, то он поплывет под водой как раз к тому времени, когда мы надеялись увидеть землю. Однако мы тут же решили, что древесный сок воспрепятствует дальнейшему поглощению воды.

В первые недели путешествия над нашими головами висела еще одна угроза - тросы. Мы о них не думали днем, все были сильно заняты; но когда наступала темнота и мы залезали в свои спальные мешки в хижине, у нас было больше времени думать, чувствовать и слушать. Мы лежали на набитых травой матрацах и чувствовали, как камышовая цыновка поднималась и опускалась под нами вместе с бревнами.

Двигался плот, двигались также и бревна, каждое само по себе. Одно поднималось, другое тихо и медленно опускалось. Конечно, двигались они не так уж сильно, но казалось, что мы лежим на спине какого-то большого, глубоко дышащего животного. Поэтому мы решили ложиться вдоль стволов. Хуже всего было в первые две ночи, но мы были так утомлены, что не обратили на это внимания. Позже тросы пропитались водой, они немного сели, и девять бревен начали вести себя несколько спокойнее. Но все же на плоту мы никогда не имели ровной поверхности. Она никогда не была спокойной. Бревна двигались вверх, вниз, во всех пазах и соединениях, и все предметы, находившиеся на них, также все время то опускались, то поднимались. Бамбуковая палуба, двойная мачта, плетенные из расщепленного бамбука стенки хижины, покрытая листьями крыша - все было принайтовано, скреплено и перевязано лишь канатами и поэтому двигалось в различных направлениях. Это почти не замечалось, но это было так. Если один угол хижины поднимался, то другой в то же время опускался; и если в одной половине крыши бамбуковые стволы устремлялись вперед, то в другой части они откидывались назад. � когда мы смотрели через входное отверстие, то движение становилось еще более заметным: казалось, медленно вращалось небо, а волны старались его лизнуть.

Все давило на крепления. Всю ночь напролет мы слышали, как они скрипели и стонали, визжали и терлись. Казалось, что какой-то хор пел жалобную песню, хор, в котором у каждого каната был свой голос, в зависимости от того, какой толщины он был и как крепко был натянут. Каждое утро мы тщательно проверяли канаты. Осматривали канаты и под плотом: один из нас погружал голову в воду над краем плота, а двое других держали его крепко за ноги.

Но крепления не сдавали. Моряки утверждали, что они выдержат всего две недели. Вопреки их единодушным предсказаниям, мы нигде не видели ни малейших признаков износа тросов, и лишь когда мы были далеко в море, нашли этому объяснение. Бальзовая древесина была настолько мягкой, что тросы не терлись об нее, а медленно в нее впивались и таким образом были защищены от износа.

Через восемь дней после нашего старта волны несколько улеглись, и мы заметили, что зеленое море стало синим. � если раньше мы шли на норд-вест, то теперь плот лежал на курсе вест-норд-вест; по нашему мнению, это было первым слабым указанием на то, что мы выходим из прибрежного течения, и у нас появилась некоторая надежда выйти в океан. Уже в первый день, когда буксир ушел и мы остались одни, мы заметили стайки рыб вокруг плота, но управление доставляло нам слишком много забот и нам было не до рыбной ловли. На другой день мы врезались в косяк сардин, а вскоре показалась голубая акула длиной около 8 футов; она перевернулась, блеснув белым брюхом, и потерлась о корму, на которой стояли у руля голоногие Герман и Бенгт. Затем она сделала несколько кругов вокруг плота и скрылась, как только мы достали гарпун.

На следующий день нас навестили тунцы, бонито и золотые макрели. На палубу упала летучая рыбка; мы воспользовались ею, как приманкой, и моментально поймали две золотые макрели, весом по 10-15 килограммов каждая, обеспечив себя едой на несколько дней. Во время вахту c кормового весла мы часто наблюдали совершенно неизвестных нам рыб, а однажды попали в стаю дельфинов, которым, казалось, не было числа. Море кишело черными спинами. Тесно сгрудившись, они плыли рядом с плотом. Насколько доставал глаз с верхушки мачты, мы видели дельфинов, выскакивающих из воды то здесь, то там. Мы все ближе подходили к экватору и все больше удалялись от берега, и все больше попадалось нам летучих рыб. Наконец вокруг раскинулось залитое солнцем величественное ярко-синее море, катившее свои волны, время от времени подергиваясь рябью от порывов ветра. Летучие рыбы дождем блестящих снарядов вырывались из воды, уносились вперед и, исчерпав силы, исчезали в волнах.

Стоило только выставить ночью на палубу зажженный керосиновый фонарь, как со всех сторон мчались на огонек большие и маленькие летучие рыбы. Часто они натыкались на бамбуковую хижину или парус и беспомощно падали на палубу. Находясь вне своей родной стихии - воды, - они не могли взять разгон, чтобы подняться в воздух, и лежали на палубе, беспомощно трепыхаясь, похожие на пучеглазых сельдей с длинными узкими плавниками. �ногда с палубы раздавался взрыв крепких слов - это выпрыгнула из воды летучая рыба и на большой скорости шлепнула по лицу пострадавшего. Они мчались обычно как оглашенные и если попадали в лицо, то оно сразу начинало гореть и щипать. Но потерпевшая сторона скоро забывала об этом не спровоцированном нападении. Ведь это и было, несмотря на все превратности, романтикой моря - со всеми его дарами, с восхитительными блюдами из рыбы, прилетавшей прямо на стол. Мы жарили летучих рыб на завтрак; и то ли это зависело от рыб, то ли от повара и нашего аппетита, но по вкусу они напоминали нам форель.


Первой обязанностью кока, когда он просыпался, было обойти плот и собрать всех летучих рыб, которые за ночь приземлились на нашей палубе. Обычно мы находили около полудюжины рыб, а однажды утром собрали двадцать шесть штук. Кнуту пришлось один раз очень расстроиться: он готовил завтрак и поджаривал хлеб, а летучая рыба, вместо того чтобы попасть прямо на сковородку, ударилась об его руку.

Свою истинную близость с морем мы полностью осознали лишь тогда, когда Турстейн, проснувшись в одно прекрасное утро, нашел на подушке сардинку. В хижине было так тесно, что Турстейн клал подушку в дверях и кусал за ногу всякого, кто, выходя ночью из хижины, нечаянно наступал ему на лицо. Он схватил сардинку за хвост и дал ей самым наглядным образом понять, что питает глубокую симпатию ко всем сардинам: он отправил ее на сковородку. Мы постарались убрать подальше свои ноги и предоставили Турстейну на следующую ночь больше места; но тогда произошло событие, которое вынудило Турстейна устроиться спать на груде кухонной утвари, сложенной в радиоуголке.

Это произошло несколькими ночами позже. Было облачно и очень темно. Турстейн поставил керосиновый фонарь около головы, с тем чтобы ночные дежурные видели, куда они ступают, когда выходят из хижины или входят в нее. Около четырех часов ночи Турстейн проснулся от того, что фонарь упал и что-то мокрое и холодное шлепало по его ушам. "Летучая рыба", подумал он и протянул в темноту руку, чтобы сбросить ее. Но он схватил что-то длинное и скользкое, извивавшееся подобно змее, и моментально выпустил, потому что почувствовал ожог. Пока Турстейн пытался зажечь фонарь, невидимый ночной гость прыгнул прямо к Герману. Герман немедленно вскочил, разбудил меня, причем я решил, что к нам забрался кальмар, разгуливающий по ночам в этих водах. Наконец мы зажгли фонарь и увидели торжествующего Германа, державшего за голову длинную, тонкую рыбу, которая, как угорь, извивалась в его руке. Рыба была около одного метра длиной, узкая, как змея, с черными глазами, удлиненной мордой и челюстями, усеянными острыми, как бритва, зубами, которые могли отгибаться назад, чтобы легче было проглатывать добычу. Герман сильно сдавил свою добычу, и внезапно из желудка, вернее - из пасти, хищницы выскочила пучеглазая рыбка длиной около 20 сантиметров, а несколько минут спустя вторая, точно такая же. Это были, бесспорно, глубоководные рыбки, сильно пострадавшие от зубов рыбы-змеи. Тонкая кожа этой рыбы была голубовато-фиолетовой на спине и серовато-синей на брюшке, и она отставала клочьями, когда мы к ней прикасались.

Поднятый нами шум разбудил наконец Бенгта. Мы поднесли рыбу-змею к самому его носу. Он сел сонный в своем спальном мешке и важно сказал:

- Нет, таких рыб на свете не бывает.

После этого он спокойно повернулся на другой бок и заснул.

Бенгт был недалек от истины. Позже мы узнали, что мы, шестеро, находившиеся той ночью в бамбуковой хижине около керосинового фонаря, были первыми людьми, увидевшими эту рыбу живой. До этого на побережье Южной Америки и на островах Галапагос находили иногда скелеты рыбы, похожей на эту. �хтиологи называют ее Gempylus, или макрель-змея, и полагают, что она живет на дне моря на больших глубинах, так как никто не видел ее живой. Но если она и скрывается на больших глубинах, то, по всей вероятности, только днем, когда солнце слепит ее большие глаза. В темные ночи макрель-змея всплывает на поверхность моря, и нам пришлось в этом убедиться.


Неделю спустя после того, как необыкновенная рыба забралась в спальный мешок Турстейна, к нам явился еще один гость. Это опять случилось в четыре часа утра.

Было темно, молодой месяц уже зашел, и только звезды мерцали на небосклоне. Управлять плотом было легко, и к концу своей вахты я решил пройтись по плоту и проверить, все ли в порядке. По обычаю вахтенных, я обвязался вокруг пояса бечевой. С керосиновым фонарем в руке я начал осторожно обходить мачту по самому крайнему бревну. Бревно было мокрое, скользкое, и я сильно рассердился когда кто-то сзади неожиданно схватил меня за бечеву и дернул так сильно, что я чуть не потерял равновесия. Я в бешенстве обернулся и осветил корму фонарем, но ни одной живой души не было видно. Кто-то снова дернул за бечеву, и тогда я увидел на палубе что-то извивающееся и блестящее. Это опять была макрель-змея, которая так сильно вцепилась зубами в бечеву, что освободить ее я смог, только сломав рыбе несколько зубов. По всей вероятности, свет от фонаря поблескивал на извивах белой веревки, и наша гостья из морских глубин прыгнула в надежде схватить очень длинную и особо лакомую добычу. Она кончила свои дни в банке с формалином.

Много неожиданностей таит в себе океан для тех, кто живет в помещении, пол которого находится почти на одном уровне с морем, кто бесшумно и медленно скользит по его поверхности. Один охотник с шумом пройдет по лесу и, вернувшись домой, скажет, что ни один зверь ему не попался. Другой же тихонько сядет на пенек и будет терпеливо ждать, и зачастую вокруг него что-то зашуршит и зашелестит и мелькнут чьи-то любопытные глаза. То же самое происходит и на море. Обычно мы идем по морю под шум и стук поршней, и за нами вырастают пенящиеся буруны. Поэтому, возвращаясь, мы говорим, что в открытом море не на что смотреть.

Мы же на плоту скользили по самой поверхности моря, и не проходило ни одного дня без того, чтобы нас не навещали любопытные жители океана, которые извивались и кружили вокруг нас, а некоторые из них - золотые макрели и рыбы-лоцманы - вели себя совсем бесцеремонно и почти на всем протяжении плавания следовали за нами, день и ночь кружась вокруг плота.

Наступала ночь, на темном южном небе загорались яркие звезды, и тогда море вокруг нас начинало светиться, соперничая в своем блеске с далекими звездами; а светящиеся планктонные организмы были так похожи на раскаленные угольки, что мы невольно отдергивали голые ноги, когда набежавшая волна заливала корму и яркие огоньки вспыхивали около нас. Мы поймали несколько таких огоньков и увидели, что это были маленькие, ярко светящиеся рачки, вроде креветок. В такие ночи нас иногда пугали два больших круглых светящихся глаза, которые внезапно появлялись из глубины моря вблизи плота и пристально, как бы гипнотизируя, смотрели на нас. Казалось, что это сам морской черт. Обычно это были огромные кальмары, колыхавшиеся на волнах, и их зеленые сатанинские глаза светились во мраке подобно фосфору. �ногда такие светящиеся глаза принадлежали глубоководной рыбе, которая поднималась со дна моря только ночью и, привлеченная светом, шевелясь, глазела на фонарь. Несколько раз, когда море было тихим, в темной воде вокруг плота неожиданно появлялось множество круглых голов диаметром в 2-3 фута. Они лежали неподвижно и пожирали нас своими большими пылающими глазами. Бывали также ночи, когда мы видели в глубине моря большие шары, диаметром в один метр и больше, которые то вспыхивали, то угасали, как будто кто-то зажигал и гасил электрический свет.

Постепенно мы привыкли к тому, что у нас под ногами живут всевозможные подземные или, вернее, подводные твари, но тем не менее мы каждый раз удивлялись появлению какого-нибудь невиданного существа. Однажды, около двух часов ночи, когда небо было затянуто облаками и рулевой не мог отличить черное небо от черного моря, он заметил в воде тусклое мерцание, которое постепенно приняло очертания большого животного. Трудно сказать, то ли это светился прилипший к телу животного планктон, то ли у него самого была фосфоресцирующая поверхность - во всяком случае, свечение придавало призрачному животному неясные и беспрестанно меняющиеся формы. То оно казалось кругловатым, то овальным и даже треугольным, то вдруг оно делилось пополам, и обе части плавали под плотом взад и вперед независимо одна от другой. В конце концов вокруг плота медленно плавали три таких огромных светящихся призрака. Это были настоящие чудовища, только видимая их часть имела 6-метровов в длину.

Мы, разумеется, все выбежали на палубу и с интересом следили за танцем призраков. Проходили часы, а они все следовали за плотом. Таинственные и бесшумные светящиеся провожатые все время плыли под водой, большей частью у правого борта, где был фонарь, но иногда они ныряли под плот или шли с левого борта. Судя по светящимся спинам, эти животные были больше слонов, но они, во всяком случае, не были китами: они ни разу не всплывали подышать. Может быть, это были гигантские скаты, очертания которых менялись, когда они поворачивались в воде? Мы держали фонарь у самой поверхности воды, пытаясь выманить их и рассмотреть, но они не обращали на свет никакого внимания. С наступлением рассвета они, как и подобает настоящим привидениям и духам, скрылись в глубинах океана.

Мы так и не получили удовлетворительного объяснения ночному визиту трех светящихся чудовищ, хотя разгадка была, возможно, связана с другим "посещением", происшедшим через тридцать шесть часов, среди бела дня. Это было 24 мая. Неторопливо покачиваясь на волнах, мы шли вперед, находясь примерно у 95o западной долготы и 7o южной широты. Около полудня мы выбросили за борт внутренности двух больших макрелей, пойманных нами на рассвете. Я решил освежиться и лежал в воде, привязанный бечевой, конец которой был закреплен в носовой части плота, и внимательно следил за всем, что происходит вокруг меня. Внезапно я увидел в кристально чистой воде большую коричневую рыбу, длиной около двух метров, которая с назойливым любопытством приближалась ко мне. Я быстро забрался на плот и, греясь в лучах жаркого солнца, посматривал на спокойно проплывавшую мимо меня рыбу. Вдруг до меня донесся громкий боевой клич Кнута. Он сидел на корме за хижиной и орал, пока не сорвал себе голос: "Акула!" Акулы появлялись около плота почти ежедневно и никогда не возбуждали нашего внимания. Поэтому, услыхав крик, мы поняли, что случилось что-то необычайное, и бросились на корму на помощь Кнуту.

Кнут сидел на корточках и стирал в море трусики. Случайно подняв глаза, он вдруг увидел перед собой огромную безобразную морду. Такой никто из нас в своей жизни никогда не видел: это была голова настоящего морского чудища. Огромная и отвратительная, она произвела на нас такое потрясающее впечатление, какого, наверно, не произвел бы и сам морской черт. Широкая и плоская, как у лягушки, голова имела по бокам маленькие глазки и полуметровую жабью пасть, в углах которой свисала и колыхалась бахрома. Голова незаметно переходила в огромное туловище с длинным, тонким хвостом и острым плавником на его конце, говорившим о том, что морское чудовище не было китом. Под водой туловище казалось коричневым, и как оно, так и голова были усеяны небольшими белыми пятнами. Чудовище подходило спокойно, плывя за нашей кормой. Оно скалило зубы, как бульдог, и тихонько помахивало хвостом. �з воды торчал гигантский округлый спинной плавник, а иногда виден был и хвостовой плавник. Когда страшилище попадало в ложбину между двумя волнами, вода кипела и пенилась над его широкой спиной, как у подводного рифа. Прямо перед его широкой мордой плыла, построившись углом, стайка полосатых, как зебры, рыбок-лоцманов, а крупные прилипалы и другие паразиты, крепко присосавшиеся к телу чудовища, путешествовали вместе с ним. Все они, вместе взятые, казались курьезной зоологической коллекцией, размещенной вокруг плавучего глубинного рифа.

За кормой на шести больших рыболовных крючках качалась в воде приманка для акул десятикилограммовая золотая макрель. Заметив ее, стайка рыб-лоцманов бросилась к ней, обнюхала приманку, но не тронула, поспешила обратно к своему господину повелителю - морскому царю. Он пустил в ход свою машину и, похожий на механическое чудовище, медленно и неторопливо направился к золотой макрели - просто жалкому кусочку для его пасти. Мы подтянули золотую макрель к корме, и морское чудовище медленно поплыло за ней рядом с плотом. Оно не разжимало челюстей, а лишь слегка подталкивало рыбу рылом, как будто считая ниже своего достоинства разевать пасть для такого ничтожного кусочка. Поравнявшись с плотом, чудовище задело за тяжелое кормовое весло, которое мгновенно вылетело из воды. Мы получили возможность рассматривать животное со столь близкого расстояния, что буквально сошли с ума. Мы хохотали и кричали, вне себя от возбуждения, не сводя глаз с акулы. В этом не было ничего удивительного: трудно было придумать более страшное морское чудовище, чем то, которое внезапно появилось около плота и уставило на нас свою ужасающую морду.

Чудовище было китовой акулой, самой большой акулой и самой большой рыбой в мире. Она встречается чрезвычайно редко, но отдельные экземпляры попадаются иногда в океанах под тропиком. Гигантские акулы достигают 15 метров в длину и, по утверждению зоологов, весят около 15 тонн. Говорят, что отдельные особи достигают 20 метров длины. Печень загарпуненного детеныша гигантской акулы весила почти 30 килограммов, а в каждой из его огромных челюстей оказалось около 3 тысяч зубов.


Чудовище было таких огромных размеров, что когда оно стало кружить вокруг плота и нырять под него, то голова виднелась с одной стороны, а хвост в это время торчал над водой с другой. Акула имела до того уродливо комичный, вялый и тупой вид, если смотреть на нее в упор, что мы не могли удержаться от смеха, хотя прекрасно понимали, что если бы ей вздумалось напасть на нас, то у нее хватило бы силы разбить своим хвостом в мелкие щепки наш плот вместе со всеми креплениями. Все меньше и меньше становились ее круги под плотом, а нам не оставалось ничего другого, как ждать, что же будет дальше. Акула вновь нырнула под плот и опять приподняла кормовое весло, и лопасть погладила ее по спине. Мы стояли наготове с ручными гарпунами, которые в сравнении огромным чудищем казались просто зубочистками. Не было никаких признаков, что акула собирается с нами расстаться. Она следовала за нами, как преданный пес, непрерывно описывая круги вокруг плота. Никто из нас не переживал ничего подобного, да никогда и не думал, что с ним может случиться что-либо похожее. Все приключение с морским чудовищем, плывшим то позади плота, то под ним, казалось нам настолько нереальным, что мы не относились к нему серьезно.

Акула кружила вокруг нашего плота около часа; нам же показалось, что этот визит длился почти целый день. Эрик в конце концов не выдержал напряжения. Он стоял на корме с гарпуном длиной в 2,5 метра и, подстрекаемый нашими необдуманными криками, поднял его над головой. Акула медленно проплывала мимо него, и ее широкая голова оказалась как раз под ним. Эрик со всей своей исполинской силой метнул гарпун вниз, в массивную голову хищника. Прошла одна или две секунды, прежде чем акула сообразила, что случилось. В одно мгновение безмятежная рыхлая туша превратилась в гору стальных мускулов. Трос, к которому был прикреплен гарпун, со свистом соскользнул с плота, фонтан воды взлетел в воздух, а громадная акула встала на голову и метнулась на дно моря. Трое из нас, стоявшие близко к акуле, упали, перекувырнувшись, на палубу, причем двоим тросик гарпуна обжег и содрал кожу. Тросик, на котором легко можно было буксировать шлюпку, зацепился за борт плота и лопнул, как тоненькая бечевка, а несколькими секундами позже в двухстах метрах от нас на поверхность моря всплыло сломанное древка гарпуна. В воде рассыпалась стайка испуганных рыбок-лоцманов, предпринявших безнадежную попытку догнать своего властелина и повелителя. Мы долго ждали, что чудовище вернется и стремительно бросится на нас, словно подводная лодка, но мы больше никогда не видели китовой акулы.

Тем временем мы оказались в южно-экваториальном течении, уносившем нас на запад. Мы находились примерно на расстоянии 400 морских миль к югу от островов Галапагос. Нам уже больше не грозила опасность попасть в галапагосские течения, и наше знакомство с группой этих островов ограничилось встречами с огромными морскими черепахами, которые заплывали далеко в океан и передавали нам от них привет. Однажды мы увидели такую морскую черепаху. Лежа в воде, она отбивалась от кого-то головой с большим плавником. Набежавшая волна подняла ее кверху, и мы увидели в воде под ней что-то зеленое, синее и золотое. Тут мы поняли, что черепаха дерется не на жизнь, а на смерть с золотыми макрелями. Борьба была явно неравной. Двенадцать-пятнадцать большеголовых и ярко крашенных макрелей хватали черепаху то за шею, то за плавники и старались, по всей видимости, измотать ее. Черепаха не может долго держаться на воде, спрятав в панцырь голову и лапы.

Но вот черепаха увидела плот, нырнула и, преследуемая блестевшими на солнце рыбами, поплыла прямо к нам. Она вплотную подплыла к плоту и приготовилась было взобраться на него, как вдруг увидела нас. Будь у нас больше опыта, мы могли бы без труда ее поймать, набросив петлю, когда она медленно поплыла рядом с плотом. Но мы стояли и глазели на нее, наконец спохватились и приготовили петлю, но гигантская черепаха уже была впереди носовой части плота. Мы спустили на воду резиновую лодку. Она была ненамного больше щита черепахи, и Герман, Бенгт и Турстейн пустились в своей ореховой скорлупе в погоню за уплывавшей добычей.

Бенгт, который заведовал нашим хозяйством, мечтал уже о различных мясных блюдах, восхитительном супе из черепахи. Но чем быстрее они гребли, тем быстрее плыла черепаха под самой поверхностью воды, и не успела лодка отойти на сто метров от плота, как черепаха бесследно исчезла. Но они, во всяком случае, сделали доброе дело: наша маленькая желтая резиновая лодка, приплясывая на волнах, пошла обратно к плоту и повела за собой всю стаю блестящих золотых макрелей. Они закружились вокруг новой черепахи, а наиболее смелые даже пытались схватить лопасть весла, полагая, по-видимому, что это плавник черепахи. Тем временем мирная морская черепаха ускользнула от своих подводных преследователей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

НА ПОЛПУТ�

Наша повседневная жизнь и занятия на плоту. Проблема питьевой воды. Тайна картофеля и тыквы. Кокосовые орехи и крабы. Юханнес. Мы плывем в ухе. Планктон. Съедобная фосфоресценция. Наши спутники. "Кон-Тики" превращается в плавучую гостиницу. Наследство акул - лоцманы и прилипалы. Летающие кальмары. Загадочное посещение. Водолазная корзина. Среди тунцов и бонито. Мифический риф. Загадка выдвижных килей решена. На полпути.

Шли недели. Мы не встретили ни одного корабля, не встретили ничего такого, что напоминало бы о существовании в мире других людей, помимо нас. Весь океан принадлежал нам, горизонт был свободен во все четыре стороны, небо - удивительно спокойно и ясно.

Казалось, что воздух, напоенный свежим запахом соли, и вся окружавшая нас чистая голубизна проникали в тело и душу и очищали их. Великие вопросы, казавшиеся нам на берегу сложными, здесь, на плоту, представлялись смешными и надуманными. Реальной действительностью были лишь силы природы. Но им не было дела до маленького плота. Возможно, что они просто-напросто считали плот частью природы - ведь он не нарушал гармонии океана, а, наоборот, приспосабливался подобно рыбам и птицам к волнам и течениям. Силы природы были не врагами, все время готовыми яростно наброситься на нас, а надежными друзьями, непоколебимо и твердо помогавшими нам продвигаться вперед. Ветер и волны подгоняли и толкали нас, а морские течения несли прямо к цели.

Если в один из самых обычных дней нас встретило бы какое-нибудь судно, то его команда увидела бы, как мы, подгоняемые пассатом, весело покачиваемся на длинных, катящихся грядами волнах, покрытых белыми барашками.

На корме она увидела бы полуголого, загорелого, бородатого человека; он либо яростно боролся с длинным кормовым веслом, натягивая ослабевшие канаты, либо, если погода была тихой, сидел и дремал под горячими лучами солнца на перевернутом вверх дном ящике, лениво поддерживая весло пальцами ног.

Если Бенгт был не у кормового весла, то он лежал на животе в дверях хижины с одним из своих семидесяти трех трудов по вопросам социологии. Кроме того, Бенгт заведовал у нас хозяйством и отвечал за наши дневные рационы. Германа в любое время суток можно было найти где угодно: на верхушке мачты с метеорологическими инструментами, в водолазных очках под плотом, куда он забирался для осмотра килевых досок, или в шедшей за нами на буксире резиновой лодке, где он занимался воздушными шарами и мудреными измерительными приборами. Он возглавлял техническую службу и отвечал за метеорологические и гидрографические наблюдения.

Кнут и Турстейн были все время заняты своими промокшими сухими батареями, паяльниками и различными радиосхемами. Понадобились весь их опыт и сноровка, полученные во время войны, для того чтобы маленькая радиостанция, расположенная в углу хижины, всего лишь на высоте одного фута от поверхности воды, невзирая на брызги и сырость, работала бесперебойно. Каждую ночь они поочередно посылали в эфир сообщения и сводки погоды, которые принимали энтузиасты-радиолюбители и пересылали дальше, в метеорологический институт в Вашингтоне и другие организации. Эрик чаще всего сидел и чинил паруса. Сплесневал[22] канаты или же вырезал из дерева и делал наброски бородатых мужчин и курьезных рыб.

Ежедневно в полдень он доставал секстант и забирался на ящик, чтобы посмотреть на солнце и подсчитать, насколько мы продвинулись вперед за истекшие сутки. У меня самого дел было по горло - ведение вахтенного журнала, составление отчетов, сбор планктона, ловля рыб и фотографирование. У каждого была своя работа, и никто не вмешивался в дела другого. Все скучные работы -- управление плотом, варку пищи - мы поделили поровну. На каждого приходилось по два часа дневной и по два часа ночной вахты у кормового весла. Выполнение обязанностей кока зависело от общего расписания дежурств. На плоту у нас почти не было никаких правил и законов, за исключением лишь того, что ночной вахтенный обязательно обвязывался бечевой, спасательный круг имел свое определенное место, мы никогда не ели в хижине и незаменимое "укромное местечко" находилось в конце кормы. В случае, если на борту нужно было принять важное решение, мы, подобно индейцам, созывали "пау-вау" и тщательно обсуждали вопрос, прежде чем прийти к какому-нибудь выводу.


Обычно день на "Кон-Тики" начинался с того, что последний ночной вахтенный энергичным встряхиванием возвращал кока к жизни, и тот, еще сонный, выползал на мокрую от росы, освещенную утренним солнцем палубу и начинал собирать летучих рыб. Мы пренебрегали рецептами полинезийцев и перуанцев и не ели рыбу сырой, а жарили ее на небольшом примусе, стоявшем в ящике, крепко привязанном к палубе прямо при выходе из хижины. Этот ящик был нашим камбузом. Он был хорошо защищен от юго-восточного пассата, который дул обычно с кормы. Случалось, что ветер и море слишком уж жонглировали пламенем примуса, и тогда огонь начинал лизать ящик; а однажды, когда кок вдруг заснул, огонь охватил весь ящик и бамбуковую стену хижины. Пожар был потушен, как только мы почувствовали запах дыма в хижине, и уж чего-чего, а воды на "Кон-Тики" было сколько угодно.

Редко случалось, чтобы запах жареной рыбы будил храпящих в бамбуковой хижине людей; и коку постоянно приходилось тыкать в них вилкой или тянуть "Завтрак готов" таким противным голосом, что никто долго не выдерживал. Если вблизи плота не было видно плавников акулы, то день начинался с того, что каждый из нас быстро окунался в океан, после чего следовал завтрак под открытым небом на краю плота.

Питание на плоту было у нас превосходным и отличалось большим разнообразием: у нас была современная кухня XX века и отдельная кухня V века во вкусе Кон-Тики. Подопытными кроликами были Бенгт и Турстейн: их рацион ограничивался содержимым небольших картонок со специальными продуктами, которые мы хранили между бревнами и бамбуковой палубой. Рыбу и другие продукты моря они не очень долюбливали. Мы регулярно разбирали бамбуковую палубу и доставали свежий запас картонок, которые были надежно привязаны перед хижиной. Густой слой асфальта, покрывавший картонки, оказался великолепной защитой, тогда как в лежавшие рядом с ними герметически закрытые консервные банки быстро проникала морская вода и портила их содержимое.


Надо сказать, что Кон-Тики во время своего путешествия, конечно, не имел ни асфальта, ни герметически закрытых банок с консервами, но все же он не испытывал затруднений с продовольствием. � в те времена пища состояла из того, что было взято с собой в дорогу и что добыто в пути. Можно предполагать, что у Кон-Тики, когда он отплыл из Перу после поражения при озере Титикака, были две возможности. Будучи признанным представителем солнца у народа, поклонявшегося солнцу, он мог выйти в море и поплыть за солнцем, в надежде найти новую, более миролюбивую страну. Но он мог также отправиться на плотах на север, вдоль берега Южной Америки, чтобы высадиться там и основать подальше от врагов новое государство. В своем стремлении избежать опасных прибрежных скал и столкновений с враждебными племенами он должен был, как и мы, неизбежно стать легкой добычей юго-восточных пассатов и течения Гумбольдта, и силы природы неумолимо должны были погнать его плоты на запад тем же полукружным путем, по которому шли и мы.

Но какие бы планы ни были у поклонников солнца, покидая свою родину, они, во всяком случае, позаботились, чтобы на плоту было достаточно продовольствия для путешествия. Сушеное мясо, рыба, сладкий картофель составляли основу их первобытного стола. �звестно также, что когда древние мореплаватели пускались в плавание вдоль пустынных берегов Перу, у них были на плотах достаточные запасы воды. Вместо глиняных кувшинов они употребляли громадные высушенные тыквы, легко выдерживавшие толчки и удары, или еще более удобные при плавании на плотах толстые стволы гигантского бамбука. Они пробивали в них перегородки, воду вливали через маленькое отверстие на одном конце, которое потом плотно затыкали пробкой или замазывали смолой. Тридцать-сорок таких толстых бамбуковых стволов крепко привязывались вдоль плота под палубой, где они лежали в тени и постоянно омывались морской водой, температура которой в экваториальных течениях достигает 26-27 градусов Цельсия. Такой запас воды почти вдвое превышал наш, и его можно было легко увеличить за счет нескольких добавочных бамбуковых стволов, подвязав их под дно плота: они не занимали места.

Месяца через два мы заметили, что питьевая вода начала тухнуть и стала невкусной. Но к тому времени мы уже прошли первую половину пути. Бедные дождями районы остались позади, и мы давно были в полосе, где сильные ливни снабжали нас в достаточном количестве питьевой водой. На каждого человека приходилось по одному с четвертью литра воды в день, и мы не всегда выпивали эту норму.

Но если даже наши предшественники отправлялись в путь без достаточных запасов, они прекрасно могли обходиться без них, уносимые течением, изобиловавшим рыбой. В течение всего нашего путешествия не было ни одного дня, когда вокруг плота не кишела рыба, которую легко можно было поймать. � едва ли были дни, когда летучие рыбы сами не залетали бы на плот. �ногда случалось, что даже большие, восхитительно вкусные бонито попадали вместе с волной на корму плота и оставались на ней, а вода уходила между бревнами, как сквозь сито. Умереть с голоду было невозможно.


Древним индейцам было также хорошо известно свойство свежей рыбы выделять жидкость, утоляющую жажду. Это открытие сделали во время войны и многие наши современники, потерпевшие кораблекрушение. Эту жидкость можно получить, отжав завернутые в ткань куски рыбы; если же рыба достаточно велика, то надо вырезать у нее сбоку кусок мяса; место выреза быстро заполняется жидкостью, выделяемой лимфатическими железами. Конечно, это питье не очень вкусно, особенно если имеется что-нибудь получше, но процент соли в нем, во всяком случае, так мал, что жажда легко утоляется.

Мы заметили, что потребность в воде уменьшается, если регулярно купаться, а затем мокрыми лежать в прохладной хижине. В случае, если вокруг плота величественно патрулировали акулы и мешали нам выкупаться, мы ложились на корме на бревна и крепко вцеплялись в трос руками и пальцами ног. Тихий океан через каждые несколько секунд выливал на нас сразу по несколько ванн кристально чистой воды.

�спытывая во время жары муки жажды, мы обычно полагаем, что организм требует воды, и это часто приводит к чрезмерному ее потреблению без малейшего облегчения. В тропиках в знойные дни можно вливать в себя столько воды, что она польется через рот обратно, но вы по-прежнему будете испытывать жажду. Организму нужна не вода, а, как это ни странно, соль. В наш специальный рацион на борту входили также таблетки из соли, которые мы усердно принимали в очень жаркие дни. Ведь когда человек потеет, его тело теряет много соли. Нам пришлось испытать несколько таких знойных дней, когда ветер стихал и солнце жгло немилосердно. Мы беспрерывно вливали в себя воду, в животе начинало булькать, но хотелось пить еще и еще. В такие дни мы добавляли в нашу свежую питьевую воду от 20 до 40 процентов горькой морской воды и, к своему удивлению, чувствовали, что эта солоноватая вода хорошо утоляет жажду. Долгое время мы ощущали во рту вкус морской воды, но никогда не чувствовали себя плохо, и, кроме того, наши запасы воды иссякали не так быстро.

Однажды утром во время завтрака нас неожиданно захлестнула волна, и брызги морской воды попали в овсяный суп, научив, и притом совершенно бесплатно, что овес почти совсем уничтожает тошнотворный привкус морской воды.

Старики в Полинезии сохранили много замечательных преданий. В них рассказывается, что у их предков во время путешествий через океан были с собой листья какого-то растения, которые они жевали и таким образом утоляли жажду. Листья эти имели еще одно замечательное свойство: в крайнем случае можно было пожевать их и затем пить морскую воду, не чувствуя тошноты. На островах Южных морей не было таких растений, они росли, невидимому, на родине предков полинезийцев. Полинезийские историки с такой настойчивостью говорили об этом, что современные ученые решили проверить эти утверждения и обнаружили, что единственным известным растением, обладающим такими свойствами, являлась лишь кока, которая растет только в Перу. �, как видно из раскопок могил в древнем Перу, инки и их исчезнувшие предшественники широко пользовались листьями коки, содержащими кокаин. Во время утомительных путешествий в горах или в море они брали с собой листья коки, которые они беспрерывно жевали, чтобы преодолеть усталость и жажду. Действительно, пожевав листья коки, можно через некоторое время пить морскую воду без каких бы то ни было неприятных для себя последствий.

У нас на борту "Кон-Тики" не было листьев коки, но в больших плетеных корзинах на фордеке находились растения, которые играли немаловажную роль на островах Южных морей. Корзины были крепко принайтованы и защищены от ветра стеной хижины, и через некоторое время сквозь их плетеные стенки стали прорастать все выше и выше желтые ростки и зеленые листья. У нас на плоту появился небольшой тропический садик. Европейцы, впервые прибывшие на острова Южных морей, увидели большие плантации батата на островах Пасхи, Гавайских островах и Новой Зеландии. Батат возделывался и на других островах, но только в пределах Полинезии. В мире, который был дальше на запад, этот овощ был совершенно неизвестен. Батат был одной из важнейших культур на уединенных островах, где население в основном питалось рыбой. � во многих полинезийских преданиях рассказывается об этом растении и сообщается, что батат привез с собой не кто иной, как сам Тики, когда он вместе с женой Пани добрался до этих островов с далекой родины своих предков, где сладкий картофель был одним из основных видов пищи. В новозеландских легендах говорится, что батат был привезен не на каноэ, а на судах, сделанных из "нескольких стволов деревьев, связанных канатами".

Как известно, Южная Америка была единственным местом, где картофель разводился еще до появления европейцев. � сладкий картофель, который Тики привез с собой на острова, называющийся по-латыни Ipomoea batatas, ничем не отличается от батата, культивируемого с древних времен индейцами. Сушеный батат был главной пищей во время путешествий как полинезийских мореходов, так и индейцев древнего Перу. На островах Южных морей батат требует тщательного ухода человека, он не переносит морской воды, и потому тщетно пытаться объяснить его распространение на этих далеко лежащих друг от друга островах тем, что его принесли сюда морские течения из Перу, отстоящего на 8 тысяч километров. Подобные домыслы кажутся особенно несерьезными, если вспомнить, что на всех разбросанных островах Южных морей сладкий картофель называется "кумара"; а "кумара" - это как раз то слово, которое когда-то бытовало в Перу у древних индейцев. Так название вместе с растением переплыло океан.

Другим очень важным для Полинезии культурным растением, имевшимся на борту "Кон-Тики", была бутылочная тыква, Lagenaria vulgaris. Полинезийцы не только употребляли ее в пищу, но и высушивали над огнем и применяли в таком виде для хранения воды. Тыква - чисто огородная культура, и морские течения не могли занести ее на острова Южных морей, но она была распространена как среди полинезийцев, так и среди коренного населения Перу. Тыквенные сосуды для воды были найдены в древних могилах при раскопках на побережье Перу. �ндейцы-рыболовы пользовались ими за много столетий до того, как первые люди пришли на острова Тихого океана. Полинезийцы называют бутылочную тыкву "кими". Это слово имеется в языках индейцев Центральной Америки, где надо искать корни древней культуры Перу.

Помимо всяких случайно набранных фруктов, которые мы поспешили съесть в первые недели, чтобы они не испортились, мы везли с собой еще один плод, который наряду с бататом сыграл огромную роль в истории Тихого океана. У нас было с собой двести кокосовых орехов, которые давали нам и освежающее питье и работу зубам. Орехи начали скоро прорастать, и когда прошло примерно десять недель, как мы путешествовали по океану, у нас на плоту было с полдюжины маленьких пальм высотой в один фут, давших толстые зеленые листья. До Колумба кокосовые пальмы росли на Панамском перешейке и в Южной Америке. Летописец Овиедо пишет, что во времена появления первых испанцев большие рощи кокосовых пальм были разбросаны по всему тихоокеанскому побережью Перу. Эти пальмы росли также и на островах Тихого океана. Ботаникам до сих пор не удалось точно установить, каким образом они перешли через Тихий океан. Но одно, во всяком случае, бесспорно: кокосовый орех с его толстой скорлупой не может без помощи человека преодолеть просторы океана. Орехи в корзинах были в течение всего нашего путешествия в Полинезию съедобны, а также пригодны для посадки. Но около половины орехов мы уложили вместе с нашими особыми запасами провианта под палубу; они омывались соленой водой и стали портиться один за другим. Совершенно ясно, что ни один кокосовый орех не может плыть по океану быстрее, чем подгоняемый ветром бальзовый плот. К тому же морская вода просачивается внутрь ореха через глазки, и орех портится. Создавалось такое впечатление, что по всему океану расставлены санитарные кордоны, которые внимательно следили за тем, чтобы ничто съедобное не прорвалось вплавь из одной части света в другую.

В тихие дни мы шли иногда мимо качавшегося на волнах далеко в море белого птичьего пера. Буревестников и других морских птиц, которые могут спать на волнах, мы встречали за много тысяч морских миль от суши. Мы вылавливали перышко и внимательно его осматривали; и тогда оказывалось, что на нем уютно устроились два-три бесплатных пассажира, которые непринужденно плыли по ветру. Но когда мимо проходил такой Голиаф, как "Кон-Тики", они моментально учитывали, что идет большое и быстроходное судно, и с потрясающей быстротой устремлялись бочком по поверхности воды к плоту и взбирались на борт, предоставив перу продолжать свой путь в одиночестве. Скоро на борту "Кон-Тики" кишмя кишели бесплатные пассажиры. Это были маленькие океанские крабы. Величиной с ноготь, иногда немного больше, они вносили в меню голиафов на плоту приятное разнообразие, если только удавалось их поймать. Маленькие крабы как раз и выполняли роль санитарных кордонов на море и никогда не упускали случая полакомиться. Стоило коку проворонить застрявшую между бревнами летучую рыбу, и на завтра, будьте уверены, на ней окажутся восемь крабов, поедающих ее, орудуя своими клешнями. Нас они боялись. Как только мы появлялись, они улепетывали и прятались кто куда мог. Но на корме, в маленькой щелочке около чурбана, жил совсем ручной краб, которого мы назвали Юханнес. Наравне со всеобщим любимцем попугаем Юханнес был также принят в члены нашего экипажа. Вахтенный рулевой, сидевший под палящими лучами солнца спиной к хижине, чувствовал бы себя поистине одиноко среди огромного голубого океана, если бы Юханнес не составлял ему компанию. Остальные крабы сновали кругом с молниеносной быстротой и тащили все что ни попало, словно тараканы на обыкновенных пароходах. А Юханнес, выпучив глаза, широкий и круглый, спокойно сидел в отверстии своей норки и ждал смены вахты. Каждый новый вахтенный всегда приносил ему кусочек печенья или рыбы, и стоило только наклониться над отверстием, как краб выходил навстречу и протягивал лапки. Он брал лакомство клешнями прямо из рук и удирал обратно к норке. Он садился около отверстия и принимался за еду, точь-в-точь как мальчишка, который набивает себе рот, забыв снять варежки.


Крабы, как мухи, облепляли потрескавшиеся орехи и выступивший из них забродивший сок или ловили планктон, который волны намывали на плот. Оказалось, что планктон - мельчайшие морские организмы - годен в пищу даже таким голиафам, как мы. Нужно было только научиться излавливать его столько, чтобы сделать хороший глоток.

В едва различимом глазом планктоне содержится большое количество питательных веществ. Ведь в море нет ни одного живого существа, которое не было бы обязано планктону своим существованием. Морские птицы и рыбы не едят планктона, но они живут рыбами и другими животными, которые питаются планктоном. Планктон, как известно, является общим названием для тысяч видов различных видимых и невидимых мелких организмов, плавающих у самой поверхности моря. Некоторые из этих организмов принадлежат к растительному миру (фитопланктон), другие же являются икринками рыб и мельчайшими животными (зоопланктон). Животный планктон живет за счет растительного, который, в свою очередь, питается аммиаком, нитритами и нитратами, образующимися в результате разложения погибшего животного планктона. Существуя за счет друг друга, они одновременно являются пищей для всего живого в воде и над водой. � если размеры входящих в состав планктона организмов невелики, то количество их не поддается учету. В одном стакане воды, содержащей планктон, число микроорганизмов превышает несколько тысяч. Неоднократно люди погибали в море голодной смертью, потому что они не могли добыть ни одной рыбы ни сетью, ни на крючок, ни гарпуном. � никому из них и в голову не приходило, что они фактически плывут в жидкой, только не сваренной рыбной ухе. Если бы у них, помимо крючков и сетей, было бы какое-нибудь приспособление, при помощи которого они могли процедить эту уху, то у них было бы питательное блюдо - планктон. Возможно, что когда-нибудь в будущем человек додумается, как собирать в море планктон, как когда-то, в отдаленные времена, он научился собирать зерна. Одним зернышком сыт не будешь, но в большом количестве это уже пища.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100 informer pr cy http://ufoseti.org.ua